Котёнок стоял посреди трассы и смотрел на машины. Он их не боялся. Он боялся потерять свою маму...

Они выехали затемно, когда роса ещё тяжело лежала на траве, а фонари во дворе горели мутным жёлтым светом. Дети спали на заднем сиденье, уткнувшись друг в друга, и Вадим вёл машину быстро, но аккуратно — ему нужно было уложиться в полдня, разгрузить вещи на новом месте и успеть вернуться за вторым рейсом. — Кофе налить? — спросила Оля с переднего сиденья. — Потом. — Он глянул в зеркало заднего вида. — Спят? — Спят. — Она помолчала. — Вадим... может, ну их? Ну кому они там нужны? Две кошки. У матери в деревне мыши... — Оль, решено уже. — Голос у него стал железный. — Сказал: не берём. Значит, не берём. Квартира съёмная, там своя кошка у хозяйки. На что мы с двумя своими? — Может, знакомым? — Кому? Ты список знакомых видела? У всех аллергия, дети маленькие, свои звери. Заморочек никому не надо. Оля замолчала. Смотрела в боковое стекло на серую ленту асфальта, на лес, который подступал к самой дороге. Вспомнила, как утром младший, Ваня, обнимал маленькую черепаховую кошечку — трёхмесячную Пушистик, которую сам так назвал за невероятно мягкую шёрстку. Ваня шептал в ухо котёнку: «Я скоро вернусь, ты меня жди». Оля тогда быстро отвернулась. Сделала вид, что собирает сумку. Она знала, куда они едут. Вадим объяснил вчера: притормозим у леса, выпустим — и всё. Там дачи, кто-нибудь подберёт. Или сами прокормятся. Мыши, птицы. Лето же. Оля тогда спросила тихо: «А Муза? Она же домашняя совсем. Она на улице не знает ничего». Вадим только рукой махнул. «Научится». Сейчас стрелка спидометра перевалила за девяносто. Лес тянулся сплошной стеной — сосны, берёзы, изредка просветы с полевыми цветами. Оля смотрела на эту стену и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. — Здесь, — сказал Вадим вдруг. Оля вздрогнула. — Чего? — Говорю, здесь нормально. Лес. До трассы недалеко. Кто-нибудь пойдёт за грибами — подберёт.