ЗАБЫТЫЙ ПОДВИГ ПИЛОТА ЗАЩИЩАВШЕГО ЛИНИЮ СНАБЖЕНИЯ ОТ ЭЛИТНЫХ АСОВ ЛЮФТВАФФЕ

Пушка молчит. Внизу горит грузовик, и чёрный дым лижет мне крыло. Я вижу его — жёлтый кок винта, тот самый, с двумя сотнями крестов в личном счёте. Он думает, я труп в летящем гробу. Патронов у меня на две секунды. Бензина — на дорогу в один конец. И я разворачиваюсь ему навстречу. А теперь отмотаем назад. На семь минут. К тому мигу, когда всё ещё можно было выжить, просто уйдя домой. Семь минут назад небо было пустым. Мотор тянул ровно, на тысяче восьмистах оборотах, и по обмёрзшему стеклу ползла белая паутина инея. Я шёл на восьмистах метрах, чуть выше колонны. Подо мной, по снежному коридору, растянулись семь тупоносых грузовиков. Ползли к фронту, как жуки по простыне. Тяжёлые, медленные, набитые под завязку. Патроны. Хлеб. Мороженая кровь в стеклянных ампулах. Всё то, без чего окружённый фронт умирал молча, не жалуясь. Скорость у них — тридцать, много сорок. Медленнее некуда, а мне на такой в воздухе не удержаться — истребитель проваливается, вот-вот свалится на крыло. Приходится ходить над ними восьмёркой. Туда — обратно. Туда — обратно. Как маятник над покойником. Старший лейтенант Прохор Веретенников. Двадцать девять лет. Одна машина. Один коридор. И семь чужих жизней внизу, помноженных на их шофёров. Страх был — тугой, сжатый комок где-то под сердцем. Но поверх него лежала злость — ровная, холодная, как металл ручки управления сквозь перчатку. Она не грела. Она держала руки послушными. Каждый заход я привставал в лямках и обшаривал глазами небо по кругу. Верх. Хвост. Низ под колонной. Так учили. Так выживали. Кто перестаёт крутить головой — тот уже мёртв, только пока об этом не знает. — «Дунай», я — «Сокол». Как слышишь? Треск в наушниках. Потом голос — хриплый, тёплый, с той мягкой южной растяжкой, от которой на морозе теплело в груди. — Слышу тебя, Проша, слышу. Ты там не заснул часом? — Коридор чистый. Небо пустое. — Пустое — это добре. Ты машину не насилуй. Слышишь, как она у тебя дышит? Я слышал. Левый патрубок подсвистывал на оборотах. Дюраль на крыле пошёл рябью — там, где старшина Гужва вчера ночью клепал заплату на месте пробоины от осколка. Три заплаты на левой плоскости. Две на правой. Латаный весь, как дедов тулуп. Степан Гужва. Старшина, механик, сорок лет. Для всех — «Дунай». Он остался там, на промёрзшем аэродроме, у капонира, и говорил со мной по рации так, будто стоял рядом и держал ладонь на моём плече. Я знал каждую его заплату наощупь. Знал, что триммер руля высоты он подвязал вчера стальной проволокой, потому что тяга разболталась, а новой не было. Знал, что оба пулемёта он снял вовсе — толку с них не было, только вес зря таскать. Осталась одна пушка. Вот и весь мой кулак на семь машин. — Проша, — сказал он. — Про пушку помнишь, шо я тебе казал? — Помню. — Не помнишь. По голосу слышу — не помнишь. Мороз тридцать. Смазку в затворе прихватит — она замёрзнет и не пенькнёт. Ты её не держи взаперти. Дал очередь — коротко, дал ещё — коротко. Прогревай ствол. Замёрзнет — не пеняй.